Майор Вихрь (zabriski) wrote,
Майор Вихрь
zabriski

просто расскажу

*
Я встретила человека, который меня крайне озадачил. И расстроил. Он показал мне, что … что он мне показал? Я не знаю. Я также не знаю, зачем мне его показали.

Это мужчина в прекрасном возрасте, ему 37 или 38 лет, какой-то очень приличной, как-то даже удивительно приличной внешности, такой, что хочется к нему присмотреться. Не красивый, нет, но какой-то в хорошем смысле нетипичный и аккуратный. Он очень приветливый в общении, быстро и как-то заученно обходит острые углы и такой лёгкий на первых аккордах, что хочется повторить.
Я никогда не видела такой мимикрии у людей.
Когда к нему подходишь второй раз, ты тоже не сразу понимаешь, что он смертельно болен и, скорее всего, умирает. Что он - смертельно раненое животное, которое так отчаянно страдает и настолько потеряло связь с происходящим, что кидается на всё и каждого, что хоть как-то приближается к нему. Он, как избитая человеком собака, рад компании, но не подпускает к себе уже любого, лежа в луже крови и нуждаясь в помощи. Такую собаку уже надо пристрелить, пока она не покусала всех, кто оказался рядом, и просто, чтобы не мучилась.

Но я же не могу его пристрелить?

Я делала несколько заходов. Я позволяла ему то и такое, чего в обычной своей жизни я даже не рассматриваю, как вариант развития событий. И каждый раз, когда я, отстранив от себя неприятные ощущения от предыдущей попытки, снова приходила, терпеливо ждала его реакции, пережидала насмешливость и увиливания, как только я приближалась ближе, он, этот умирающий зверь, кусал меня сильнее. Его душа и его память, если представить себе, что они маленькие человечки, похожие на него, инстинктивно ползли на тепло, но уже ослеплёнными, избитыми и обгорелыми тушками когда-то здорового и активного мальчика, которого мать отдала в приют за ненадобностью.

Он потом встретил её, эту мать, она даже сейчас приходит к нему и приносит какие-то таблетки для здорового образа жизни. Но ему уже никакие таблетки не нужны. В любой протянутой к нему руке он видит боль, обман и предательство. Он почти педантично чист. Потому что его наказывали в чужих семьях за неаккуратность. Он как-то даже истерично чист. Он даже гладит себе рубашки. У него ничего нигде не валяется и без дела не лежит. Там, где это видно чужим. У себя же в комнате он имеет передышку и швыряет всё от души.

Вон он, валяется на обочине со вспоротым животом. Скорее всего, не встанет. Потому что только в таком состоянии можно не выполнить ни одного своего обещания, не признаться ни в одной ошибке, с радостью припомнить ошибку того, кого нет рядом, и не задать ни одного интересующего вопроса, а домыслить за других непременно подлость, издёвку и корысть.

Это он, ходит по квартире, обкурившись от страха и обиды анашой и запивши всё это водкой. Конечно, ведь только тогда, только в этом коридоре всё кажется далёким и нестрашным, всё не так больно, не так обидно и не так унизительно. И нет никаких хозяев, а в конце коридора стоит мама. Ма-ма. Он её не простил. Это «мама» – первое, что я услышала, когда он сильно выпил. Я тогда его ещё не знала и подумала: о-о, неужто у него это болит?
Болит так, что я уходила от него, снова и снова, (не подумайте лишнего) вся изгрызенная злорадством и демонстративным равнодушием, я, за маму. Он лупцевал меня от души. Его самое страшное оружие – то, чем убивали и, в общем добили, его самого. Пустое слово. Сказал – и не сделал. Он в этом талантлив до слёз.

Он обещал много, и быть, и ходить, и приехать, и собрать, и посмотреть, и помочь, и поддержать, и напомнить, и снова приехать и показать… Он не сделал ничего, давно утонув в страхе, что будет наказан, если сделает не так, поэтому предпочитает не делать вовсе. Эдакий благоприобретённый ретроградный перфекционизм. Он боится всего, и рядом нет ни одного человека, который мог бы провести его по этому верёвочному мостику боязни. Нет никого.

Я могла бы быть рядом, но он мне не поверил. Его привыкшее к тупым стереотипам осознавание отписало меня в отряд плотоядных невест. Тем более, глядика, возвращается, снова получает и опять стучится. А нук, сейчас посильнее вмажу, интересно, придёт или нет? Мне не повезло, я явилась свидетелем нескольких сцен, когда он забывал дома доспехи и копьё, и выходил на свет голым. Лучше бы я этого не видела, потому что всё остальное время я уговаривала его снова стать голым, а он понимал меня буквально, пугался, отбивался, кусался и выгонял.

Голым тяжело, он как в ожоговом отделении, как ни ляг, всё болит. Поэтому косяки, поэтому всё остальное, чтобы забыть, как болит. Потому что даже когда перестанет болеть, рядом всё равно никого не будет. Я почти умоляла его раздеться. Я говорила, что можно выходить по вечерам, когда солнце не так светит и не обожжёт. Всего один раз – и станет понятно, что всё не так страшно. Он бил меня бейсбольной битой и размазывал по спинке дивана. Зачем тебе это, смеялся он, смеялся заученно и отводя глаза.

Он не хочет ни о чём задумываться. Всё всегда у него было чужим, вокруг были люди с мамами и папами, обманщики, лицемеры, хищные бабы, достойные только зверского жесткого секса, приятели, имеющие свою какую-то жизнь и обязательства вперемежку с мечтами.

Он очень тепло приветствует меня, когда видит. И я его. Мне даже кажется, что он на секунду забывает, что надо ждать подвоха, и делает это искренне. Потом, правда, привычно группируется. Недавно я узнала, что он выдумывает у меня за спиной обо мне разные гадости. Причём, крайне злостного содержания, за которое, строго говоря, морду бьют. Потому что ведь кому-то хорошо со мной, а значит, меня, как чужую игрушку, с которой он не может играть, надо поломать. Я не чувствую никакой обиды, только качаю головой. А потом он снова радостно хлопает меня по спине с открытой улыбкой, если мы встречаемся. Он убивает мой женский образ, а против меня лично ничего не имеет. И никак не может отделить одно от другого.
Tags: про мужиков
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments